Ведьмин счет

          Вот вам сказочка о том, как стал умный дураком.
          Гдесь-недесь, стоит терем-дворец чудесный, а в том тереме свадьбу играют. Да свадьба-то не простая, а царская! Царь дочь свою замуж выдает за доброго молодца (ну и полцарства в придачу отстегивает, как принято). На столе репа пареная, рысь жареная, шампань французская да водка русская, с коричкой, с гвоздичкой, с лимонной корочкой. Угощаются гости, а более всех жених пользуется, потому поесть-выпить не дурак. Он вообще не дурак, этот парень. Будь он дураком, разве смог бы на царской дочке жениться? Ведь он кто, по жизни? Может быть, принц али княжеского звания? Куда там! Даже не купец. А так - сечкин, запечкин, серенькой овечкин, крестьянский сын. Но шибко умный. А от ума-то - известно что бывает! Горе от ума... Хотя, конечно, с другой стороны - женитьбы на царских дочках. Выходит, от ума и счастье может быть, и злосчастье. Такой природный дуализм.
          Но в сей истории придется нам больше темы злосчастья коснуться. Потому как в некий момент встал наш молодец из-за стола да вышел на улицу, свежим воздухом себя попотчевать. С этой-то минуты и началось всяческое его падение и, можно даже сказать: дауншифтинг... Вокруг дворца сад зеленый, цветы цветут и птицы поют. Стоит молодец, дышит кислородом. И подумалось ему вдруг: "А что это я тут, вообще, делаю? Зачем мне вот это все: красный кафтан, царская дочь, терем, полцарства? Эти ли материи составляют счастие духовного человека? Нет, не эти. Духовные личности материями вовсе не интересуется. Святые-то старцы-отшельники, небось, не в теремах проживают! Или взять мудрецов древности. Был в Греции один такой, которому не то, что дворец, а дом - и тот чрезмерным казался. В бочке тот мудрец жил. Уж вот мудрец был, так мудрец! Ну а я - нешто хуже?" Поглядел умный парень по сторонам - а вон и бочка подходящая поблизости обретается, большая, со железными обручами. На ловца и зверь бежит, как говорится. "Пойду, - думает молодец, - залезу в ту бочку и стану жить там, наподобие античного Диогена!" И тут вдруг слышит он словно бы внутри себя некий голос:
          - Эй, ты что это там удумал, а? Свихнулся что ль, во хмелю? А ну, давай-ка немедля за стол вертайся, к невесте молодой. Да на водку там не больно-то налегай! Ишь, чего удумал - в философы податься! Тебя что, полцарства не устраивает?! Так ты лишь захоти, царь тебе и три четверти отдаст!
          - А ты, бес чешуйчатый, изыди из моей головы! - восклицает парень. - Катись себе в свой бесовской край, в свой пир, в свое застолье, к братьям своим: Полуехту, Саве, Колдуну да Асаулу! А то - гляди на него, даже поучать меня вздумал! Коли сказал я, что в бочку заберусь, так, стало быть, заберусь! Как тошно лягушкам в муравейнике, так мне во дворце-тереме на царской свадьбе тошно!
          И залез умный парень в бочку. Только умным его в полной мере, пожалуй, уж и назвать не можно. (Дальше-то он и вовсе одурачится, тогда мы его так и станем величать с чистой совестью: дурень. Ну а покамест молодец наш некоторый переходный период переживает, и в оный период мы будем избегать конкретности формулировок, относящихся до его умственных способностей). Так вот, значит, в бочку он залез. Тут, как на грех, ветер возьми да задуй что есть сил, да покати бочку в сине море! Плывет бочка с парнем по волнам морским, прыгает, качается. Сызнова голос в голове молодецкой раздается:
          - Ну что, Диоген-самоучка, допрыгался? Понимаешь ли, что утонешь теперь? Али преогромная рыба кит тебя проглотит вместе с бочкою. Али чисто с голоду помрешь! Ты уж хоть теперь опомнись, не будь дураком, захоти - бочка к берегу выплывет!
          А молодец из бочки и отвечает:
          - Ты, бес хвостатый, плыл бы сам в свои хоромы бесовские, где сидит господин твой, подводный Сатанинушко со зятем Ерзоулом. А меня оставил бы в покое! Не надобен ты мне. Не боюсь я пучины морской, потому, раньше веку не помрешь. Коль суждено бочке на берег выплыть - выплывет, а коль не суждено - что ж, стало быть, достигну я Беловодья.
          Изволите сами видеть: глупеет парень. На наших глазах дуреет. Ну а дуракам, как известно, везет. (Это от ума только горе). Выбросило-таки бочку на берег. Вылез из нее парень. Обратно в бочку, надо сказать, не хочет. Диогеном уж побывал, а ныне на новый духовный уровень подняться норовит. О царской дочке задумался, что влюбилась в него без памяти. "Не честно она мне досталась, - думает молодец. - Я ведь ее заговором приворотным к себе присушил, приковал, за ручку, за ножку, за синь сарафан. Чтоб не могла она жить без меня, как не может жить мертвец без земли, а рыба без воды. Ну, пусть и не я самолично наколдовал, а бес мой проклятый, но вина-то моя! Мне и дело исправлять".
          - Слышь, ты, бес рыбоглазый! Отказываюсь я пользоваться твоим магнетизмом приворотным. Давай, сей же час врубай заднего, твори отворотный заговор, отжени от меня царскую дочь.
          - Идиот! - только и ответил бес. Да делать неча - отженил.
          А в тот момент на свадебном пиру, как раз, пропавшего жениха хватились. Невеста, было, закручинилась, а тут всю кручину враз как рукой сняло. А царь и подавно благодушествует. На что ему такой зять безродный? Для принцессы женишок и получше сыщется, с ее-то приданым. Были бы побрякунчики - будут и поплясунчики!
          Ну а что наш молодец? Домой к себе шагает, в родное село. Бес ему, знамо дело, нашептывает:
          - Пошто на своих двоих идешь? Хошь, я повелю - прикатит к тебе транспортное средство. Паровоз - не паровоз, но не без трубы дымящей! Честь по чести поедешь, по улице, по дороге.
          Куда на сей раз послал беса наш молодец? На сей раз, для разнообразия, пожелал он своему бесу прогуляться до острова Буяна, там подняться на гору Горова, забраться на древо Бурава и не слазить оттудова. Плюнул бес, в сердцах! Экая комиссия - дурня опекать.
          - Ладно, коль угодно - гуляй пешком, ходи, жги подошвы! Турист...
          Вот приходит парень в свое село, заходит в избу да ложится на печь. Устал.
          В печке огонь полыхает, дровишки потрескивают уютно. Казалось бы: благодать, отдыхай-спи! Но стремленье к духовному совершенству - злее неволи! На печи лежа, рассуждает молодец: "Вот мы тут дрова сожигаем, почем зря, с единственною целью себя теплом удовольствовать. А об том не думаем, что дрова суть деревья лесные, и место им в лесу". Слезает наш дурень (пожалуй, впору уж его так называть) с печки да начинает дрова в вязанку увязывать.
          - Для какой такой причины сей труд праведный? - бабка любопытствует.
          - В лес дрова повезу, - отвечает парень.
          - А смысл?
          - А смысла, бабушка, вообще не существует.
          Во, какой духовный стал молодец! То бишь, вовсе дурнем заделался.
          Погрузил он дрова на сани, сам уселся и тронулся по направлению к лесу. Тут бесу в очередной раз жаль стало своего подопечного, он ему и говорит:
          - Слышь, ты это... Чрез село сейчас поедешь, люди тебе вопросы задавать учнут... Так ты молчи-помалкивай, я за тебя отвечать стану.
          А парень говорит:
          - Чугунный гвоздь тебе в жабры, отправляйся лучше туда, не знаю куда, где зверь Любимец любится с камнем. Ему и советы давай! А я уж как-нибудь без тебя, своим умом проживу.
          - Чем-чем ты своим проживешь?! - ерничает бес. - Поподробней не обоснуешь ли?
          Хотел парень обосновать, да недосуг стало: вкруг саней уж народ честной сельский колготится, и вопрошают из толпы:
          - Куды дровишки везешь?
          - В лес, вестимо, - молодец отвечает.
          Отродясь не видали на селе такого вредительства, чтоб в стужу лютую топливо в лес увозили. Обступили сани люди добрые, кто-то изловчился вытянуть из дровяной вязанки дубинку увесистую - и давай парня по бокам охаживать, да с молитвою! "Эхма, иноки, отшельники, постники и сухоядцы, святые чудовные лики, все монастырские братья - помогай дурня от дури излечить, на ум наставить!"
          Только ни молитва, ни дубинка супротив духовного совершенства молодецкого (дури, стало быть) не помогли. Уехал дурак в лес и дрова увез. В лесу на полянке посидел, отдышался, оправился, дрова из саней вывалил и в обратный путь тронулся. Налегке сани быстро несутся, а молодец наш, пуще прежнего духовно просветленный, шибко в себя погружен, ничего по сторонам не замечает - пока обратно селом ехал, немало народу подавил!
          Вошел в избу. Но на печь ложиться не спешит. Стоит, головой по сторонам вертит, интерьер осматривает. Смекает: какую бы еще пользу причинить? Слезает с полатей дед, видя, что не к добру дело. Хочет парня хитростью отвлечь:
          - Пойдем-ка, - говорит, - со мной в курятник, чего покажу!
          - Чего ж ты мне там, деда, покажешь?
          - А то покажу, что снесла давеча наша кура Ряба яйцо со скорлупою золотистою. Побьемся об заклад, что ты то яйцо разбить не смогешь?
          - Темный ты у меня, дед! - отвечает парень. - Что тут биться, что тут бить? Се не яйцо, а луковица восприятия! Пущай себе лежит. Гляди токмо, чтоб его мыши не попортили...
          Еще с минуту постоял дурень, поозирался и понял, наконец, что ему теперича сделать надобно. Видит он: на лавке ведра с водой стоят. А непорядок это. Вода есть субстанция природная и неча ей в избе делать! Надо пойти, в реку ее вылить.
          Подхватил ведра и пошел. Снова слышит обращение бесовское:
          - Идешь, тяжесть тащишь, а чего ради надрываешься? Ты ж только захоти - по твоему хотению, по моему велению ведра сами к реке пойдут! Ты глазом моргнуть не успеешь, они уж на берегу будут - и вся притча короче носа птичья!
          - Провались ты во все пропасти земные, да чтоб пузырь твой воздушный разорвало! - привычно отругивается парень. - Не надобно мне помощи твоей бесовской!
          Дотащил ведра до реки, вышел на лед, отыскал прорубь, воду в нее вылил. А из проруби щука выглядывает! Кланяется молодцу да здоровается с ним человеческим голосом. Парень ту щуку сей же момент хватает в руку, держит крепко и кричит:
          - Ага, попался, бес чешуйчатый! А ну, ответствуй, пошто ты мне покою не даешь, всюду меня курировать норовишь?
          А бес, что в образе щуки, отвечает:
          - Да рад бы я тебя, придурка, никогда боле в жизни не встречать, но такова уж моя планида! Так господин подводный Сатанинушко распорядился, за грехи мои, что повинность моя - идиоту служить. И коли не услужу как следует, не будет душе моей покоя во веки вечные. А как тебе послужишь, коли ты все мое услуженье ко круглому нулю свел? Как же мне с тобой быть?!
          - Ну-с, твое дело - как же быть, мое дело - что же делать, - отвечает парень. - Снесу-ка я тебя, пожалуй, к себе домой... Токмо вот прорубь сначала закрою, заделаю, чтоб оттуда, не ровен час, еще кто нечистый, навроде тебя, в наш вседневный мир не вылез.
          Тут бесу новая идея в голову щучью пришла. Говорит он парню:
          - Слушай, Емеля, я вот сейчас подумал, а может, тебе амьюзементов не хватает? Ты человек молодой, небось, охота поразвлечься-то как следует? Я тебе преживейшее развлечение могу сочинить! Хочешь, Емеля, по моему велению станешь ты атаманом? Гулять будешь по Руси-матушке, беспредел всяческий творить ежедень, ни в чем себе не отказывать! Притом, не скажу за всю Рассею, вся Рассея очень велика, но уж яицкие казаки, по крайней мере, станут тебя величать не атаманом, а бери больше - самим царем, Петром Третьим, Федорычем! А, что скажешь?
          - Дурной ты, даром что бес! - отвечает ему Емеля со смехом. - Я ж настоящим царем уже побывал, на царской дочке женившись. А ты меня в самозванцы теперь агитировать вздумал! Нет, если уж ты мне когда и пригодишься, то лишь в сверхъестественном неординарном случае. А покуда - пошли в мой дом.
          - Да для чего же сверхъестественного я тебе там пригодится смогу? - щука-бес интересуется.
          - А не для чего иного, как для прочего другого, - отвечает дурак Емеля и от реки к дому путь держит.
          
          По ту пору близко ль, далеко ль от того места, под ходячими облаками, под частыми звездами бежит по лесу черемная лисица. Вдруг чует: дурно ей становится! Словно бы трясет ее злая трясовица, оскудение крови сказывается, и прочие сотворилися окаянные болезни во чреве. Открывает лиса пасть. И сей же час что-то круглое с песней ей на язык выкатывается! Только хотела рыжая плутовка к словам песни прислушаться, а это круглое уже на верхнюю губу перебралось, и песни боле не слыхать.
          - Не слышу ничего, - говорит лиса. - Сядь ко мне на язычок!
          А круглое с губы на землю соскакивает и катится прочь.
          Лисица же не только не слышит, а уж и не видит, и не дышит. Окочурилась лиса.
          Круглое же катится по лесу дальше, катится и накатывает на медведя косолапого.
          - Чьих будешь? - медведь вопрошает.
          - Я конец твой! - ответствует круглое.
          - Почему мой? - возражает косолапый. - Я института собственности не признаю. Нам, лесным, оно, во-первых, ни к чему, а во-вторых, божьим понятиям противно. "Мой", "твой" - это барский толк, не наш. Это столичному патриарху-никонианцу так рассуждать пристало, а для нас, раскольников-староверов, ни "моего", ни "твоего" нет. Все общее!
          - Не фачит, - отвечает медведю круглое. - Я лисе пришел и тебе приду!
          Тут стало у мишки на лапах мокро и студено, захотелось яиц и в баню. Перекрестил себя косолапый двоеперстно да и помер.
          Катится круглое далее. Догоняет на лесной тропинке серенького волчка. Быстро бежит сырый, да круглое быстрее катится. Догоняет круглое серого и - бац по спине энергетической ложноножкой (потому как реальных-то конечностей у круглого нет). Оборачивается серый и сразу смекает: конец подкрался незаметно!
          - Отпустил бы ты меня, дядя конец! - просит волчок.
          - Рад бы, да не могу! Таков уж я: лисице пришел, медведю пришел и тебе, серый волк, приду!
          Пожалел волк, что не увидит в нынешнем году, как приходит солнце на Водолиятель и оттоле восемь дней возвышается, и орел в венец одевается, и ночь уменьшается. Слабость пришла в естество волчиное, и испустил он дух.
          А круглое дальше по тропинке катится. Глядь - впереди кто-то скачет скачками странными, дикими. Сперва подумал конец, что это леший. Испугался конечно. Еще б не страшно: одно дело звери лесные, а лешему-то он еще ни разу не приходил! А после пригляделся - ан нет, не леший. Уши белые длинные торчат! Заяц. С тропки спрыгнул, в кусты схоронился. Круглое - за ним. Раздвигает ветки... а на него в упор дуло ружейное смотрит! Заяц лапу на курке держит и спокойно так говорит:
          - Ступай своей дорогой, шпынь шарообразный! Не то порешу.
          - Опусти ружье, - отвечает круглое. - Все одно, не спасешься. Я и лисе пришел, и медведю пришел, и волку, а уж тебе, косой, и подавно приду!
          И, сказав эти слова, поцеловал конец заряженное ружье прямо в дуло. Нажал заяц на курок - осечка. Нет от ружья стрелянья! Нажал еще раз - выстрел грохнул, полетел из дула заряд смертоносный, от которого никто заговориться не может (лесной орех, пчелиным воском обмазанный), да все мимо конца! Метил заяц в цель, а попал в пень. Одно слово - косой... Потемнело у зайца в глазах, померещились ему рыбы толстые, оспицей покрытые, выронил он ружье из лап, упал, ударился оземь и обернулся мертвым зайцем.
           А круглое дальше покатилось. Из лесу на опушку, с опушки на поле, с поля к околице, с околицы - в село. А в селе уж недоброе почуяли! С утра еще заметили, что все кони на конюшнях в мыле, а тут еще и воздух серой запах. Поп-никонианец на колокольню влез, от греха подальше, набат организовал. А толку-то! В селе, большей частью, староверы живут - а они все по своим каплицам подземным попрятались да прикидывают, что лучше сделать - самосжечься али самозакопаться?
          И в самый тот момент с другого конца села, от реки, идет к своей избе Емеля дурак со щукою волшебной. У двери на завалинке дед его сидит, козью ножку крутит. Зашел Емеля в сени, ведро со щукой на лавку поставил и к деду выходит. Тут только и примечает, что кругом что-то неладное творится.
          - А что это, деда, атмосфера у нас, вроде как, сульфуром попахивает, да земля трясется, будто царство индейское? - спрашивает Емеля.
          - Проблема есть, - отвечает дед, закуривая. - Катится к нам из лесу круглый игоша, который есть конец всему сущему.
          - А, ну это не беда! - Емеля говорит. - Кого минует, того и обнесет, а сей ананас не докатится до нас! Есть у меня на то верное средство. Специально для чрезвычайного случая берег, не тратил по пустякам. Погодь, я сейчас!
          Бросился в сени, к ведру с волшебной щукой. Ан щуки в ведре уж нет! Парень - в избу. Там его бабка встречает, улыбается - что твой блин масленичный.
          - Ай, молодец, внучок-рыбачок, важнеющую рыбину с речки принес! Не то, что дед наш старый. От него рыбы дождешься как от вербы яблоков! Он, прошлый раз как с рыбалки воротился, знаешь, что принес? Корыто новое! Я ему говорю: "Дурачина ты, простофиля, в корыте много ль корысти, когда в доме жрать нечего?" А он мне...
          - Погоди-ка бабушка... - перебивает ее Емеля. - Я не понял, щука-то где?
          - Где положено ей! В печи на огне в котелке култыхается, в обезглавленном состоянии. Знатная ущица выйдет!
           Глядит Емеля на бабку и ни слова вымолвить не может. Немая сцена. Слов нет, жди перевода на тот свет! Домовой-суседко - и тот из-за печки голову высунул. Тоже и он понимает драматизм ситуации.
          Выходит Емеля на крыльцо и как раз видит: круглый конец прямиком к его деду подкатывает!
          - Я лисе пришел, медведю пришел, волку пришел, зайцу пришел и вам тут всем приду. А тебе, старче, первому!
          Но дед, бывший суворовский солдат, не так прост был. Он ведьмин счет знал.
          Да не какой-нибудь там: "одион-другион-тройчан-черичан" или: "пера-эра-чуха-рюха" - это ведь не ведьмин счет, а считалки детские. А настоящий ведьмин счет, он вот каков: он как наш, только оборотный!
          Прошамкал дед беззубым ртом:
          - Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один... ноль!
          Как прозвучало слово "ноль", как услыхало чудище круглое свое имя, так и воли лишилось! Потащила ведьмина сила круглый конец на окно студеное, оттуда на сковороду горячую, распряглось там круглое, расплылось, растеклось, сняла его бабка со сковороды, масло выжала, тесто раскрошила, крошки сухие по коробам раскидала да по сусекам разметала.